Сашка. Душевный рассказ Александра Калуцкого о современной жизни

Posted by

В ноябре Свистоплясово взбодрила весть, что продалась Дуськина халупа. Всю жизнь Дуська прожила в ней, в ней же и умерла, завещав «хоромы» дочери Ирине.
С юности Ирина уехала в город, оттуда и продавала наследство, через разные объявления. Лет пять покупатель не находился, и вот удача — деревянная пятистенка «ушла» к новому хозяину, который вскоре и заселился в этот крошечный, осевший на угол домишко, заросший бурьяном да канадским кленом.


Въехала в село старенькая Газель, груженая нехитрым скарбом. А с вечером возжегся в окне Дуськиной халупы огонек керосиновой лампы — электричество и газ
тут были отключены, ввиду неуплаты и за ненадобностью.
К ожившему двору потянулись два соседа — Николай и Митрич, записные сельские алкаши. Николай — добродушный бездельник, с густым высевом черных волос на мелком черепе, вечно лыбящийся своим беззубым ртом, Митрич — жилистый, работящий, но крепко пьющий мужик, держащий разную скотину и возделывающий огород.
Все Свистоплясово дивилось способности Митрича задавать корм животным, будучи пьяным в дым.
Первым в домишко, пригнувшись, вшагнул Митрич. Николай мялся в сенях.
— Хозяин, ты дома? — Оглядывал гость знакомые стены. Раньше он тут бывал часто. С дочерью Дуськи Ириной Митрич учился в одном классе, приходил сюда списывать домашние задания.
— Хозяева — на небе. А мы, грешные, на земле обретаемся, — кашлянул некто за занавеской. А вскоре глазам Митрича предстал мелкий, светлый, щетинистый мужичонка неопределенного возраста в заношенном до дыр спортивном костюме неясного цвета.
Он кивнул головой на угол, где размещалась импровизированная кухня, раскрыл Дуськин стол, достал три рюмки, тускло блеснувших в свете лампы своими пыльными гранями.
— Давайте, за знакомство. Да не разувайтесь, тут грязно.
Откуда-то из темноты хозяин достал пластиковую бутылку, в которой плескалась мутноватая жидкость.
Митрич выловил в кармане два яблока. Колька кинул на крышку стола мятую пачку сигарет.
— Как зовут-то тебе?- Спрашивал Митрич новоявленного односельчанина, наблюдая как тот старательно выковыривает из стакана трупик мушки. Самый грязный стакан незнакомец пододвинул к себе, два чистых расставил перед гостями. Налил в каждый.

— Сашка, — наконец сказал он.
— Ну, будем.- Поднял рюмку Николай. Тень от этой рюмки застелила чуть не весь потолок. Чокнулись.
— И чего тебе, Саня, занесло -то в такую глухомань? — Занюхал самогон тылом ладони Митрич.
— Дочь наладила, — поморщился Сашка.
— Как так?
— Да, никому я не нужен стал.
— А ты кто? — Пучил глаза Колька на яблоки. Никто не притрагивался к ним — закусь святое. И ее было мало.
— Я художник, — ответил Сашка. Он как-то очень быстро охмелел, поплелся в комнату на негнущихся ногах, свалился на постель, еле попав в нее.
Митрич снял с вешалки какое-то старенькое пальтишко, укрыл Сашку. Николай потянулся к бутылке.
— Оставь, — сказал Митрич.- Ему с утра оно нужнее будя. Пусть похмелится.
Он задул лампу. Приятели вывалили во двор, над которым уже вовсю сияла полная, бледная, как покойник, Луна.
— Обожди, Колька.
Митрич раскрыл сарай, нащупал в потемках ручку топора, выкинул наружу три чурки. Он тут знал все до мелочей, бывало колол тетке Дуське дрова, за то, что она его пускала к Ирке, списывать.
Тут же умело развалил полена. Снес дрова под навес:
— Надо ему утром протопить печь, а то замерзня. Заодно дымоход опробовать, можа завалило изнутри.
— Пропал человек, —  пыхал Митрич дымком сладкой сигаретки, правясь к дому.
— Может очуняется, да возьме себе у руки, — сомневался Николай у него за спиной, глядя себе под ноги. — Художник жа.
— Да какой художник у чертях? — Ты видел у него кисточки, тряпку эту, на какой рисують…
— Холст.
— Во. Холст, где он? Или инвалид, или урка. Хана человеку.
Небо было по дневному синим, ясным, пронзительно холодным. А Луна уже такой яркой, что напрочь заливала звезды своим светом. Пока дошли до Митричева дома, у обоих уж парок вырывался изо рта. Утро обещало мороз. Колька ночевал у Митрича, с началом дня они выводили бычков на луг. Трава на нем, хоть и пожухла, но скотину луг все еще кормил.
— Ты помои-то на двор не лей, — журил на другой день Митрич Сашку, греясь у печки, — шо ж ты, где жрешь, там и срешь. Все, что из кишок вытряхнул, все по двору и раскидал. С весной — то на твоем добре бурьян и попре по — за крыльцом. Не пролезешь.
— Митрич, не грузи, — морщился Сашка, кутаясь в старое одеяло.- Скажи лучше, дом совсем плохой?
— На твой век хватя. Коли будешь так жить, то век у тебе короткий.
— Я серьезно.
— И я серьезно. Если подшаманишь — постоит ишшо. Сруб крепкий, крыша прочная. Фундамент подсел, надо домкратить, но то дело не хитрое.
— Пейзажи у вас какие замечательные.
— Думай, как греть дом-то будешь. Ты глянь, зима заходя, газ заткнутый, новых дров не наготовлено, а он «пейзажи». Тьфу! Правда, што ль, художник?
— Да, Москва, выставки, заказы, гонорары.
— Шо ж не удержалси?
— Там таких, как я, как собак нестреляных.
— Видать, не дюже способный, вот и не нужон.
— Может и так.
— Баба-то твоя где?
Сашка невесело ухмыльнулся:
—  Она молодая, красивая, а я … сам же сказал, «не дюже способный», вот она и ушла к другому, по способнее, и Москву с собой прихватила.
— А дочь?
— А что дочь. Потерся у нее, спасибо, дом этот купила.
— Да сгрузила она тебе суда, с глаз долой, вот и все дела. Со всех сторон, ты, Сашка, никому не надобен — бездарь, пьяница, нищеброд. Не обижайси, оно ведь так. Теперь вот дно  — твое место, а будешь пить — пойдешь ишшо глубжа.
— Спасибо, на добром слове.
— Да, на здоровье.
Выпили.
— Ты ешь, — подвигал Митрич Сашке нарезанное сало, лук и хлеб. Он принес соседу продукты — яйца, молоко, мед:
— Закусывай. Не бушь жрать, моментом копыта отбросишь.
Они вышли во двор. Сашка заметно качался:
— И, это, не бряши, што художник, — придерживал Митрич за воротник соседа.- Люди у нас простые, но понятливые, отличают хрен от носа. Договорились?
— Хорошо.
— И дымоход, гляди, не играйси с задвижкой, не трись по-за ним, а то угоришь. Ложись и спи.
Митрич и местный электрик Иваныч подключили Сашке свет.
— На што он живет-то? — Выпытывала у Митрича жена Иваныча Наталья,
юморная баба в три охвата.
— Спилить бы тебя, Наташка, как осину, — отшучивался Митрич. — Да глянуть на спил, на ём жа колец — сотня. Как поросенка стрескаешь, так кольцо табе — у талию. Потому и округлилась, как бегемотиха… А живет Сашка… да, хрен его зная чем, пенсионер видно.
Так, мало по малу, самопроизвольно оформилась в умах селян вся нехитрая Сашкина история, почти всеми своими краями не имеющая соприкосновения с реальностью: бросил жену с дочкой, жил в Москве с молодухой, крал картины, долго сидел по тюрьмам, молодуха не дождалась, выскочила замуж за богатого араба. Сашка вышел, запил, зарезал того араба, снова отсидел. Хотел прислониться к дочке, да та и знать его не захотела, быстро наладила в деревню и перекрестилась. Причем тут араб, откуда он вообще взялся, растолковать, пожалуй, не смог бы никто.
И как -то так получилось, что потихонечку, исподволь, постепенно против Сашки настроилось все село, хотя зла он никому не делал. Вот именно это и бесило. Без ума, без семьи, без профессии, да еще и добреньким прикидывается — ни у кого, ничего не просит.
В общем, кидали Сашке во двор рваные сапоги, подламывали ветхий штакетник, даже Дуське на кладбище досталось за нового хозяина ее хаты — кто-то свалил простенький памятник с черно — белым овалом.
Потом у мужика с улицы — Петровича- он кондиционерами в городе занимался — сдохла собака, он, почему-то решил, что пса отравил Сашка и избил его. Сашка еле дополз до дома, на дороге остались лужицы крови, ориентируясь на которые, Митрич и нашел Сашку под его воротами.
Месяца полтора Сашка залечивал ребра и разбитую голову. Новый год встретил в постели. Если б не Митрич, отдал бы душу Богу точно. А в феврале, как оклемался, пригласил его Митрич к себе домой праздновать свой День рожденья. Был тут Колька, Иваныч, Наташка, два  неизвестных Сашке мужика, какая-то молодежь и подруга Митрича Людка с дочерью, живущая своим домом, но считающаяся бабой Митрича. Она была младше мил дружка лет на 18 — статная, крепкая, белозубая, страшно смешливая.
Пили, как положено, сильно.
После часа веселья многие мужики не вязали лыка, лишь женщины сохраняли какую-никакую ясность ума, но при этом все равно мололи, что попало, не стесняясь, во весь голос обсуждали мужей.
Митрич вышел «до ветру», расстегнул ширинку и уловил негромкие голоса, доносящиеся из- за угла сарая. Прислушавшись, понял, что балакают Сашка и Людка:
— На кой тебе этот дед сдался? — Куражился художник. — Стань моей Музой, увезу в Москву, как королева жить будешь.
Людка хихикала:
— Да ты ж нищеброд. Мне Митрич рассказывал.
— А если я докажу, что богатый, поедешь?
— Ух ты какой быстрый, — кокетничала Людка. — Ты сначала докажи!
Широким шагом с расстегнутой ширинкой Митрич вернулся в дом, стал шарить ключ от чулана. Там он держал ружье.
«Cашка, сволочуга, пригрел змею на груди, — горячо шептал он губами горькими от никотина, — ты у мене дождесси, счас я на табе поставлю точку. Прибью, как муху».  Что за чертовщина? У Митрича специально место было отведено под спички и ключи — в пичурке. Ключа от чулана там не было, хотя хозяин, не смотря на хмель, точно помнил, что клал его туда.
Меж тем снова расселись у стола и «полюбовнички» вернулись, как ни в чем не бывало. Людка веселая, раскрасневшаяся, какая-то враз помолодевшая. По возрасту словно сравнялась со своей дочерью. Именинник поманил соперника на крыльцо. Без предисловий, молча и деловито, спустил его с лестницы.
На другой день Митрич не показывался на людях, он словно затаился. Протрезвевший Сашка кое — как, обрывками, вспомнил, что творил и поплелся к Митричу виноватиться. Ворота его двора были наглухо заперты.
Художник скребся в окно дома соседа, посинелыми губами просил прощения.
Митрич вышел на улицу, взял Сашку на мушку ружья.
Стая ворон села на крону февральского тополя, густо пахло пресным снегом.
Собака, с подворья рядом, хрипела сиплым ритмичным лаем, звенела цепь:
— Ну, сука, пришел твой час, молись, — взвел тугие курки Митрич.
Головы в окнах дома напротив враз попрятались.
— Стреляй, Митрич, я заслужил. Ну пойми, сам не знаю, как все это вышло, я ведь не хотел тебе зла. И Людмила, она мне ничего конкретного не сказала и целовать не позволила.
— Шкура ты, Сашка, шкура, — выписывал мушками зигзаги Митрич, ловя в них Сашкину голову. — На тебе же без слез не глянешь, убогий, весь обоссаный, денег ни гроша, семьдесят лет в обед, а туда жа, за бабами таскаисси. Што ты ей дашь, пес шелудивый, в Москве-то своей?
Сашка упал на колени, раскинул руки, подставляя груд под выстрел:
— Митрич, не смерти страшусь. Прошу, прости, сволочью подыхать не охота.
От леса, с бугра в косолапом беге ковылял Колька, подняв руки — крестом — над собой. Дескать, обожди, не стреляй, я вас помирю. Митрич и Сашка глянули на него, переглянулись между собой.
Митрич сплюнул и опустил стволы.
Вечером, не выдержал, пошел проведать Сашку.
«Еще руки на себя наложа, — думал он. — Греха не оберешьси».
Он готовился к тому, что несостоявшийся соперник будет вновь молить о прощении, каяться, заискивать, и даже испытывал от этого некий подъем и кураж, но Сашка был на удивление спокоен и даже слегка высокомерен:
— На! — Сунул он соседу небольшую — с открытку — картонку.
Митрич взял ее и опешил. На этой картонке он увидел себя и не поверил глазам своим. Портрет был исполнен карандашом и поражал фотографической похожестью и четкостью. Жизнью дышал каждый штрих, притом от лика шла какая-то доброта, душевность и свет. Митрич никогда не думал о себе, что может быть вот именно таким — возвышенно красивым и умным. Комок подкатил к его горлу, и он долго не мог ничего сказать.
— Сашк, а Сашк, — наконец перевел он все на шутку.- Взял бы и пририсовал мне рубаху с воротником, все я был бы по красивше. А то намулевал в футболке отвисшей.
— В чем был, в том и написал, в искусстве это называется «реализм». А фальшивый антураж, он смысла лицу не прибавит.
На улице Митричу хотелось бежать и кричать всем о своем портрете: смотрите люди, глядите все, какой я хороший! Но вместо этого, еле живой, он привалился к забору, как рыба, беззвучно хлопал губами, хватался за сердце, оно бешено колотилось. Даже ключи в кармане вызванивали слегка.
«Если счас не сдохну, надо успеть сказать детям, чтоб мне на памятник, на могиле приделали этот портрет», — думал он.
А утром к дому Сашка притрюхал Серега Пингвин, еще один житель села, пузатый визгливый мужик, приторговывающий самогонкой.
Он бесцеремонно растолкал Сашку, попросил написать свой портрет.
— Сделай, как Митрича, а я самогонку буду тебе по поллитра отпускать каждый день, полгода, бесплатно, — как по писанному отбарабанил он.
Сашка пообещал.
— Это ж мне надо приходить и сидеть перед тобой? — Рассуждал Пингвин, — что б ты меня срисовал. Со мной-то работа сложнея, чем с Митричем, я-то, как ни крути, а красивше его. А красоту наскоком не возьмешь, требуются заходы. Тут лестничкой надо.
— Напишу по памяти.- Отмахнулся художник. Гость дал еще несколько ценных указаний и ушел, оставив на столе четкую поллитровку.
Ну что за штука: день проходит, нет портрета. Неделя проходить, нет портрета.
— Не бушь рисовать Пингвина? — Спросил Сашку Митрич, — а то он уж всем раззвонил, што ты его уговаривал, а он сначала ни в какую не хотел, а посля согласилси.
— Не буду.
— А чего?
— Я струну в нем не разглядел.
А потом пришла весна, растаял снег, отзвучали клавесины капелей, отзвенели гуслями ручьи, сладко запахло влагой вишневой коры, по обочинам дорог зажглись яркие огоньки Мать и Мачехи.
К новому свистоплясовцу заглянула председатель сельского поселения Яна Владимировна, в рамках знакомства с новыми жителями:
— Беритесь за порядок, Александр Васильевич, — уважительно величала она художника, оглядывая его подворье. — Народ у нас аккуратный, чистоплотный, места красивые, вам сам Бог велел благоустроить свое подворье.
Хозяин молчал, то и дело кидал на гостью заинтересованные взгляды, да что-то бегло штриховал карандашом в блокноте. Прощаясь, передал женщине готовый ее графический портрет.
Вскоре он появился в районной газете, в статье о сельском художнике — нашем Александре. Яна Владимировна была филологом по образованию, писала заметки в районку.
Потом этот же портрет перекочевал и в областную газету.
А в мае в село въехал целый кортеж из черных, невиданных там, невообразимо дорогих джипов, остановился у Колькиной развалюхи:
— Ты, что ли, художник? — Спросил водитель первой машины, через окно, у робко выглядывающего из — за калитки Николая.
— Вы проехали. Пятьтесь узад на чатыре дома, тут не развернетесь, дорога узкая.
Вскоре машины подхватили Сашку, как Иванушку гуси- лебеди и унесли в неизвестном направлении.
Селяне решили, что скрывающегося в селе уголовника наконец вычислили бандиты и увезли на расправу. Больше всех радовался Серега Пингвин, так и не дождавшийся от художника портрета. Говорил,так этому мошеннику и надо!
А из двора Митрича вывалился старый Москвич, с болтающейся на заднем сиденье двустволкой и припустил за иномарками — то Митрич помчался спасать друга
Под вечер «конвой» вернулся в село. Из первой машины, как ни в чем не бывало, вышел невредимый Сашка, а вскоре и Митричев Москвич, скрипнув тормозами, заехал в свои ворота.
Люди гадали, что же случилось между уездом и приездом, хотели порасспросить Митрича.  Мы же гадать не будем, поскольку все знаем точно.
В гости к художнику нагрянул московский олигарх с такой известной фамилией, что мы боимся даже ее и произносить.
Он поделился с Александром своим горем, что его 12-ти летняя дочь Анжела умирает в хосписе, расположенном в живописном месте неподалеку. Просто мама девочки родом из этих мест, потому Анжела сама и выбрала этот хоспис.
Безутешный отец, прослышав о небывалом таланте сельского художника, просил написать прощальный портрет дочери. Обещал заплатить любые деньги.
— Что хочешь проси, только нарисуй. Оставь ее нам.
Художник согласился. Сказал, что будет писать по фото, но поставил условие — отец должен показать ему девочку. За тем и ездили.
Сашка увидел этого умненького, худенького, мужественного ребенка, всеми силами старающегося не выдать своего ужаса перед неизбежным, отчаянно ищущего в глазах беспомощных взрослых хоть какой-то лучик надежды, и художнику самому показалось, что в нем задули огонь его души. И дымился и тлел раскаленным зернышком обугленный фитиль, накидывая одну на другую зыбкие петли дыма.
Вернувшись домой, Сашка наглухо заперся в своей хате, как монах в келье, неделю не выходил, никого к себе не пускал, и даже по ночам у него горел свет.
В понедельник кортеж явился в Свистоплясово снова, остановился у Сашкина двора. Из его калитки вышел художник, передал заказчику небольшое полотно. Держа его перед собой, пристально вглядываясь в картину мало что видящими глазами, гость наугад брел к машине, страшно жалкий, растрепанный, седой в каких-то стоптанных туфлях, по его щекам текли и текли слезы.
— И ты это, слышишь? — Окликнул Сашка богача от легшего волной забора, — найди клинику, где вы не были, и проверь девчонку еще раз.
— Зачем? — Устало обернулся безутешный отец, — сто раз уж проверяли.
— Проверь.
— Хорошо.
В тот день Сашка, как шальной бродил по селу. Он надел пиджак, чистую рубашку, побрился. И тут все увидели, что никакой он не старик, а моложавый, лет 50-ти мужчина,интеллигентный, симпатичный даже. Сашка со всеми заговаривал, шутил, словом, создавалось впечатление, что он обрел какое-то небывалое счастье и тем преобразился.
А еще через неделю село сотряс вой сирен. На улицу с моста влетела милицейская машина ослепительно сверкая мигалками, за ней, как привязанный шел, уже знакомый нам джип, в котором катали Сашка.
Машины притормозили у дома художника. Тот ступил с крыльца, щурясь, вышел на улицу. По селу бежали жители, поглядеть, что за невидаль такая.

Из джипа сошли тот самый олигарх и какая-то моложавая женщина, видимо, его жена. Оба в дорогих, но расхристанных одеждах, какие-то ошалевшие и взъерошенные, от растрепанной женщины резко пахло спиртным, они разом повалились на колени перед Сашком и начали кланяться и обнимать его ноги.
– Вы сдурели?! — Как мог уворачивался художник, поднимая стаканчик с мороженным повыше, чтобы не уронить, чтоб эти бешеные не выбили его из рук. Мороженым живописца угостила приблудившаяся к нему поклонница, которая тоже хотела стать художницей. Она — то  и поднесла кумиру лакомство из ближайшего сельмага.Он только, только успел его распробовать.
— Александр Васильевич, — ревел олигарх, — как благодарить вас, кааааааак?!!!!
Женщина зарывшись лицом в траву, рыдала, ее плечи тряслись.
Сашка откинул мороженое, бросился поднимать гостей.
— Да что случилось, что с вами?! — Тоже испуганно орал он, — стараясь перекричать рев гостей и гомон собравшейся толпы. Тут еще, как назло, какая-то голенастая собака носилась кругами и задорно, заливисто лаяла, игриво взлетая на задних лапах.
— Да девочка-то наша здорова теперь, — наконец уткнулись лицами в штанины Сашки родители и замерли.
— Возьми у нас, что хочешь, — поднял красные, налитые гипертонией глаза на художника отец девочки. Его ребята тут же принесли из машины четыре набитых пакета.
— Это деньги, — горячо шептал олигарх.- Только возьми, умоляю. Особняк на Рублевке — твой. Квартиры, машины — все, все твое.
Сашка тоже опустился на колени, стал лицом в лицо с мужчиной.
— Да пойми ты, она и была здорова, тут нет моей заслуги. Залечили ее. И деньги забери. Не честно это. Не за что. И отряхнись, в пыли весь.
Позже, кое — как пришедший в себя заказчик и художник сидели на крыльце, плечом к плечу, курили — одну за одной — и долго — долго молчали.
— Как ты понял, что болезнь отступила? — Наконец всхлипнул гость.
— Линия.
— Что это значит?
— Я написал ее одной линией, у меня такое случается редко.
— Прости, не понимаю.
— Линия ни разу не прервалась. Значит, судьба ее длинная и прочная.
— Да, ня слухай ты его! — Задорно крикнул от ворот явившийся «на огонек» Митрич, — струну он разглядел в ей. Струну-у-у!
Он светло улыбнулся, и озорно, и счастливо сощурился на небывало синее, чистое небо, в котором вчера, с вечера, Гидрометцентр, по радио, обещал «частые облака с просветами».

Из — за плеча Митрича лыбился щербатый Колька, ему тоже было светло и радостно.

Александр Калуцкий

фото — из открытых источников

(Visited 17 times, 1 visits today)


 

3 комментария

  1. Очень оптимистичная история. Спасибо!))

  2. С удовольствием прочел, просто шикарная концовка!.

Leave a Reply

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *